- PVSM.RU - https://www.pvsm.ru -
В предыдущей работе [1] мы показали, что социальные взаимодействия можно описать через четыре базовых стратегии: Сила, Торговля, Кооперация, Любовь. Более высокие уровни взаимодействия дают большую суммарную эффективность системы. Модель проста. Закономерности наблюдаемы. Механизм понятен: справедливость (соответствие результата ожиданиям) определяет стратегию агента, стратегия определяет уровень взаимодействия, уровень взаимодействия определяет эффективность.
Но если всё так просто, возникает вопрос, который не даёт покоя. Этим закономерностям тысячи лет. Ещё Аристотель описывал формы взаимодействия. Конфуций проектировал моральные системы. Религии кодифицировали принципы, ведущие к более высоким уровням взаимодействия. Рецепт известен. Почему он не работает?
Можно списать это на глупость, жадность или злую волю людей. Но это не объяснение, это пересказ проблемы другими словами. Можно сослаться на сложность: мол, в теории всё просто, а на практике трудно. Но другие простые закономерности человечество освоило: мы научились строить мосты, лечить болезни, летать. Почему социальные закономерности сопротивляются освоению?
Эта статья — попытка ответить на этот вопрос. Путь оказался неожиданным. Я начинал с того, с чего начинает большинство, с поиска виноватого. Куда я пришёл — судите сами.
Естественная реакция на вопрос «почему система не развивается?» — искать того, кто мешает. Эта реакция настолько естественна, что стоит остановиться и осмыслить её, прежде чем ей следовать.
Когда ребёнок падает, он ищет виноватого: стул, пол, кого-то, кто толкнул. Когда взрослый сталкивается с системной проблемой, он делает то же самое, только масштаб другой. Страна бедная — кто виноват? Война — кто развязал? Коррупция — кто допустил? Не случайно два канонических вопроса русской интеллигенции, «Кто виноват?» и «Что делать?», оба предполагают наличие субъекта: того, кто виноват, и того, кто должен действовать.
За этим стоит глубинная привычка : у ��аждого результата есть субъект, который его произвёл. Если результат масштабный, субъект должен быть масштабным. Отсюда конспирологические теории: мировое правительство, тайные ордена, закулисные кукловоды.
Но прежде чем отмахнуться от конспирологии (или, наоборот, погрузиться в неё), зададим простой вопрос: а могла бы она работать технически?
Если бы некий «мистер X» хотел управлять социальным развитием на протяжении веков, мог бы он это делать?
Главное техническое ограничение — передача замысла через поколения. Человек живёт 70–80 лет. План, рассчитанный на столетия, должен передаваться и воспроизводиться. Конкретный план, набор инструкций «делай то, потом это», не переживёт и двух поколений. Слишком много шума: контекст меняется, люди интерпретируют по-своему, предают, забывают, адаптируют под себя.
Заговор в классическом понимании, с центром управления, секретным планом и цепочкой исполнителей, невозможен на масштабе веков. История не знает ни одного примера организации, которая сохранила бы конкретную программу действий дольше нескольких поколений без радикальной трансформации.
Но вот что интересно. История знает примеры организаций, которые сохраняли влияние на протяжении веков и даже тысячелетий. Католическая церковь, конфуцианская бюрократия, финансовые династии. Они не передавали план, они передавали способ видеть мир и принимать решения.
И ещё одно наблюдение. Посмотрите на историю: носители менялись — церковь, аристократия, финансовые элиты, международные институты. Менялась форма. Но что оставалось неизменным?
В каждую эпоху существовал некий слой общества, который понимал механику системы глубже остальных и использовал это понимание. Не потому что получил «секретные знания», а потому что оказался в позиции, откуда механика видна. Банкир видит то, чего не видит крестьянин, не потому что умнее, а потому что стоит в другой точке системы.
Тут возникает соблазн сказать: «Ага! Значит, заговор всё-таки есть, просто заговорщики меняются!» Но подумайте: одна и та же функция, воспроизводящаяся в разных формах на протяжении тысячелетий — это признак чего? Заговора или системного свойства?
Гравитация — не заговор камней, решивших падать вниз. Это свойство пространства-времени. А что если управляющий слой неизбежно возникает в любом достаточно сложном обществе, не как результат чьей-то злой воли, а как свойство сложных социальных систем?
Прежде чем развивать эту гипотезу, проведём мысленный эксперимент. Не для того, чтобы доказать существование заговора, а для того, чтобы понять механику: какие инструменты в принципе могут удерживать социальную систему на определённом уровне.
Начнём с целей. Если бы кто-то хотел влиять на развитие общества, чего бы он добивался?
Вариантов много: удержать власть, максимизировать собственный выигрыш, предотвратить хаос, обеспечить стабильность. Казалось бы, разные цели — разные действия. Но присмотритесь: сохранить власть = не дать системе измениться так, чтобы ты её потеря��. Предотвратить хаос = не дать системе измениться слишком быстро. Максимизировать выигрыш = направить изменения в свою пользу. Все эти цели сходятся к одному — контролю над тем, как быстро и в каком направлении меняется система. И что ещё важнее, они ведут к одним и тем же инструментам: контроль информации, управление ожиданиями, ограничение альтернатив.
Запомните это наблюдение. Мы к нему вернёмся.
Теперь представим, что задача поставлена: удерживать общество на определённом уровне взаимодействия, не давать ему меняться слишком быстро. При этом нельзя применять грубую силу — это заметно и вызывает сопротивление. Какие инструменты остаются?
Управление ожиданиями. Из предыдущей работы мы знаем: уровень взаимодействия определяется ожиданиями агентов. Если агент ожидает обмана, он выберет защитную стратегию. Если ожидает честности, рискнёт кооперацией. Значит, чтобы удерживать систему на низком уровне, достаточно поймать её в ловушку взаимного недоверия. Древний принцип divide et impera, «разделяй и властвуй», это, по сути, именно этот рецепт: не давать группам формировать доверие между собой, чтобы они не могли перейти на более высокий уровень взаимодействия.
Для этого не нужно обманывать всех. Достаточно обеспечить нерепрезентативный поток информации: чтобы новости о предательстве, коррупции, обмане доминировали в информационном поле. Каждый отдельный факт может быть правдой, но если в поле зрения агента попадает непропорционально много негатива, его ожидания сдвигаются. Подозрительность с��ановится нормой. Недоверие — стратегией по умолчанию.
Ограничение моделей . Человек мыслит моделями, не обязательно формализованными, часто интуитивными. Но чтобы модель распространилась между людьми, нужен язык для её передачи. Не дав языка, нельзя запретить мысль, но можно ограничить её распространение. Стандартный экономический язык, например, различает «рыночную» и «плановую» экономику. Эта дихотомия навязывает рамку, внутри которой невозможно задать вопрос: «а на каком уровне взаимодействия строится экономическая система?» Для этого вопроса просто нет устоявшихся терминов.
Табуирование определённых направлений . Не запрет, а маркировка. Тот, кто спрашивает «а действительно ли мораль абсолютна, или это инструмент?» — странный. Кто спрашивает «а действительно ли демократия — лучшая форма, или это нарратив?» — опасный. Кто спрашивает «а можно ли спроектировать моральную систему?» — безумный. Не нужен закон, запрещающий эти вопросы. Достаточно социального давления, а нетерпимость к «неправильным» мнениям, как мы знаем, прекрасно работает и на Востоке, и на Западе.
Обратите внимание: табу и языковые ограничения работают вместе. Табу запрещает задавать определённые вопросы. Отсутствие языка не даёт сформулировать ответы. Человек, который интуитивно чувствует, что «что-то не так» с устройством общества, не может ни поставить вопрос (табу), ни выразить догадку (нет языка), ни найти единомышленников (нет слов для разговора).
А теперь остановитесь на секунду. Перечитайте три инструмента выше. Ничего не напоминает?
Информационное поле перенасыщено негативом — не потому что кто-то приказал, а потому что негатив лучше продаётся. Алгоритмы социальных сетей оптимизированы на вовлечённость, а вовлечённость максимальна на возмущении и страхе.
Понятийные рамки ограничивают — не потому что кто-то их навязал, а потому что они формировались исторически и стали «естественными».
Табу существуют — не потому что кто-то их установил, а потому что общество защищается от вопросов, угрожающих стабильности ожиданий.
Все три инструмента работают. Прямо сейчас. Без оператора. Без единой цели. Без координации.
Помните наблюдение о целях? Мы говорили: разные цели (власть, стабильность, выгода) сходятся к одному — контролю над темпом изменений. Теперь мы видим: цель не нужна. Механизмы контроля возникают сами, как побочный эффект сложности системы.
Вопрос — почему?
Вернёмся к нашей модели. Агенты взаимодействуют, формируются паттерны, паттерны закрепляются в нормы, нормы — в институты. Мораль возникает не как откровение свыше, а как функциональный механизм, обеспечивающий стабильность ожиданий. Авторитеты, те, к чьему мнению прислушиваются, формализуют эти нормы, придают им вес и определённость. Люди склонны смотреть не на содержание нормы, а на её источник: правило, высказанное авторитетом, действует сильнее того же правила, высказанного никем.[1] Это первый контур: взаимодействие → нормы → авторитеты → институты → стабильность.
Но как только система становится достаточно сложной, в ней неизбежно появляются агенты, которые начинают видеть этот контур. Не все, лишь те, кто по каким-то причинам оказался в позиции, откуда видна структура.
Торговец, проводящий тысячи сделок, замечает: ожидания контрагентов можно формировать, и это влияет на результат больше, чем качество товара. Жрец, проводящий сотни ритуалов, осознаёт: ритуал работает не потому, что боги реальны, а потому что люди верят в их реальность, и эта вера формирует поведение. Полководец понимает: боевой дух армии важнее численности, а боевой дух можно конструировать.
Эти агенты переходят на мета-уровень, уровень, где мораль, нормы, ожидания видны не как данности, а как механизмы.[2] Не «что справедливо?», а «какую функцию выполняет представление о справедливости?». Не «что правильно?», а «какие последствия у каждого варианта правил?».
И вот что происходит дальше: эти агенты распознают друг друга. Не через заговор, через узнавание, как рыбак рыбака видит издалека. Когда ты мыслишь на мета-уровне, ты узнаёшь других мета-мыслителей по характерным признакам: они задают другие вопросы, иначе реагируют на моральные аргументы, иначе принимают решения.
Возникает сеть — не по плану, а по резонансу. Внутри этой сети формируется своя культура, свои нормы, свой уровень взаимодействия. По сути — свой мета-социум, выстроенный по тем же принципам, что и основной: люди, имеющие общую модель мира, формируют группу с более высоким уровнем внутреннего взаимодействия. Точно так же, как любые люди, обнаружившие общие цели, организуются для их достижения.
Это второй контур. Слой системы, который наблюдает механику первого контура и действует на основании этих наблюдений.
Второй контур не нуждается в организаторе, основателе или тайном плане. Он возникает как неизбежное следствие сложности системы[3], точно так же, как мораль возникает как следствие многократных взаимодействий, а рынок — как следствие многократного обмена.
Аналогия из биологии: иммунная система. Она не «создана» организмом по плану, она возникла из него, как ответ на сложность среды. Иммунная система различает «своё» и «чужое», защищает организм от угроз, может быть и спасительной (уничтожает инфекции), и разрушительной (аутоиммунные заболевания). Организм не может без неё, но она может функционировать как во благо, так и во вред. При этом ни «благо», ни «вред» не являются свойствами самой иммунной системы — это оценки извне. Для системы она просто есть, как механизм поддержания гомеостаза.
Второй контур — нечто подобное. Он различает «наивных» (первый контур) и «понимающих» (мета-уровень). Он поддерживает определённое состояние системы, не «хорошее» или «плохое», а стабильное. Он может и стабилизировать (предотвращать утопические эксперименты, которые разрушают то, что уже достигнуто), и тормозить (блокировать развитие, чтобы сохранить текущую конфигурацию). Оценка зависит от точки зрения и масштаба, а сам механизм не имеет ни целей, ни морали.
Общество без гомеостатического механизма — сад без ограды: бурный рост, потом дичание, потом коллапс. История утопических проектов, от ранних коммун до масштабных социальных экспериментов XX века, показывает, что общества не могут перескакивать уровни взаимодействия. Попытка прыгнуть от Силы к Кооперации, минуя Торговлю, неизбежно заканчивается откатом к Силе.
Система со вторым контуром устойчивее. Но и инертнее: сама структура системы порождает механизм, сопротивляющийся изменениям.
Здесь возникает вопрос, который нельзя обойти. Если система порождает механизм, удерживающий её в определённом состоянии, способна ли она развиваться в принципе? Или сложное общество — это ловушка, из которой нет выхода?
Полный ответ — тема для отдельного исследования. Но вот несколько наблюдений.
Исторически главным драйвером социальной эволюции была конкуренция между системами. Общество на более высоком уровне взаимодействия производит больше и организовано лучше. В прямой конкуренции, экономической, культурной, оно побеждает. Проигравший либо адаптируется, либо поглощается. Внешнее давление преодолевает внутреннее сопротивление.
Но здесь возникает неочевидная дилемма. Переход на более высокий уровень взаимодействия — это не бесплатный апгрейд. Общество, перешедшее от Силы к Торговле и Кооперации, отказывается от части силовых инструментов — это плата за более высокую суммарную эффективность. В долгосрочной конкуренции оно побеждает. Но в прямом столкновении с обществом, не отказавшимся от Силы, может оказаться уязвимым, как кооператор уязвим перед агрессором в нашей матрице выигрышей.
И тогда вопрос: в интересах ли развитого общества помогать менее развитому подняться? С одной стороны — да: сосед на уровне Кооперации безопаснее и полезнее, чем сосед на уровне Силы. С другой — нет: помогая конкуренту развиться, ты усиливаешь его, а гарантий, что он не застрянет на промежуточном этапе (Торговля + Сила), нет. Эта дилемма воспроизводится на всех уровнях, от отношений между странами до отношений между компаниями, и однозначного решения не имеет.
Второй драйвер — технология. Новые технологии меняют параметры системы быстрее, чем гомеостатический механизм успевает компенсировать. Печатный станок подорвал информационную монополию церкви. Интернет подорвал монополию государственных СМИ. Каждый такой сдвиг — окно, в которое система может перейти на новый уровень, прежде чем гомеостаз восстановится.
Третий — накопление внутреннего напряжения. Когда разрыв между потенциальной эффективностью (то, что возможно при более высоком уровне взаимодействия) и реальной (то, что есть) становится слишком велик, система делается хрупкой. Малое возмущение вызывает каскад. Это объясняет, почему изменения часто происходят не плавно, а рывками, через кризисы.
Но заметьте: все три драйвера внешние по отношению к гомеостатическому механизму. Изнутри, своими силами, система сдвинуться не может. Это, возможно, объясняет, почему реформы «сверху» так редко срабатывают: реформатор работает внутри той самой системы, которую пытается изменить.
Отсюда следует ещё один неочевидный вывод. Если главный драйвер эволюции — конкуренция между системами, то полная глобализация до устойчивого перехода на высокий уровень взаимодействия — это эволюционная ловушка. Единая глобальная система, лишённая внешней конкуренции и застрявшая на уровне Торговли с элементами Силы, теряет механизм преодоления собственного гомеостаза. Многообразие и конкуренция социальных систем — не помеха развитию, а его условие. По крайней мере, до тех пор, пока хотя бы одна из них не найдёт способ устойчиво перейти на уровень Кооперации и тем самым не создаст образец, к которому остальные вынуждены будут адаптироваться.
Здесь один из самых контринтуитивных выводов этого анализа. Знание, на котором основан второй контур, не секретно.
Платон в «Государстве» описал то, что принято называть «благородной ложью» (γενναῖον ψεῦδος, Государство, 414b–415d), миф о металлах, который правители создают для стабилизации социальной иерархии. Он не прятал эту идею — он опубликовал её. Макиавелли описал механику власти так подробно, что книгу внесли в папский Индекс запрещённых книг (1559) и демонизировали на столетия, и всё же не смогли убрать из обращения. Эдвард Бернейс, двойной племянник Фрейда[7], в 1928 году опубликовал книгу «Propaganda», в которой открыто объяснял техники управления общественным мнением, и стал одним из основателей целой индустрии, которую элегантно переименовал из «пропаганды» в «связи с общественностью». Теория игр, социальная психология, поведенческая экономика — всё это публичное знание.
Почему же оно не стало всеобщим достоянием? Почему каждый может прочитать Макиавелли, и почти никто не меняет на основании прочитанного свою модель мира?
Причин несколько, и они работают вместе.
Первая — когнитивная экономия. оптимизирует энергозатраты. Использовать готовые стереотипы («власть коррумпирует», «люди по природе добры/злы») дешевле, чем каждый раз выводить модель из первых принципов. Мета-уровневое — это не информация, а навык, требующий постоянных когнитивных затрат. Можно прочитать о том, что мораль — функциональный механизм, и не понять этого на уровне, который меняет . Между информацией и пониманием — пропасть.
Вторая — психологический дискомфорт. Мета-уровневое некомфортно. Если мораль — инструмент, то на что опереться? Если справедливость — функция ожиданий, то что «по-настоящему» справедливо? Для большинства людей эти вопросы невыносимы, и они возвращаются к «мораль абсолютна» ради психологического комфорта. Не потому что глупы, а потому что цена мета-мышления — потеря простых ответов.
Третья — социальное давление. Даже если человек преодолел когнитивный барьер и готов к дискомфорту, он сталкивается с реакцией окружающих, для которых мета-анализ морали выглядит как аморальность. Попробуйте в компании друзей вслух рассуждать о том, что мораль — это инструмент. Реакция будет мгновенной и однозначной.
Знание защищает себя само — через дискомфорт, лень и социальное давление. Не нужно секретных хранилищ и тайных ритуалов.
Но система не полагается только на добровольный отказ. Она активно защищается от мета-анализа.[4]
Когда кто-то публично рассматривает мораль как инструмент, система реагирует, и реагирует жёстко. Не потому что кто-то отдаёт приказ, а потому что люди, живущие внутри моральной системы, воспринимают мета-анализ как угрозу. И с точки зрения первого контура это действительно угроза.
Вдумайтесь: человек, который не убивает, потому что «убивать — абсолютное зло», надёжнее того, кто не убивает, потому что рассчитал последствия. Первый не убьёт никогда (пока верит). Второй — только пока расчёт не изменится. Утилитарист может обосновать исключение; тот, кто следует категорическому императиву — нет.[5] Вера в абсолютность моральных правил — это то, что обеспечивает их безусловное соблюдение. Разрушить эту веру — значит объективно подорвать механизм.
Поэтому с точки зрения системного гомеостаза защита от мета-анализа функциональна. Мета-мышление — для первого контура действительно вирус, способный разрушить нормы. Другой вопрос, что на месте разрушенных норм может возникнуть более эффективная система, но может и не возникнуть. Риск реален.
Отсюда «иммунная реакция» на мета-мыслителей: маркировка как «циников», «манипуляторов», «безбожников». Это не заговор против инакомыслия. Это функциональная защита первого контура от слишком быстрого проникновения второго.
Теперь мы можем ответить на исходный вопрос: почему цивилизация не «учится», хотя закономерности просты?
Сложная социальная система структурно защищена от понимания собственных механизмов, так же, как организм структурно защищён от осознания работы внутренних органов. Не потому что кто-то скрывает, а потому что полное осознание мешало бы нормальной работе.
Добавьте к этому два фундаментальных ограничения.
Первое: структурная амнезия. Срок жизни агентов короче времени изменения системы. Каждые 25–30 лет в систему входит поколение без личного опыта предыдущих кризисов и достижений. Рассказы формируют ожидания слабее, чем собственный опыт. Система буквально «забывает», не метафорически, а через смену носителей опыта.
Второе: постоянный приток агентов, начинающих с нуля. Каждый новый человек проходит путь от принуждения к пониманию торговли, от торговли к кооперации. Даже если все взрослые достигли высокого уровня, постоянный приток тянет среднее вниз. Социальное развитие — не однократное достижение, а непрерывный процесс, который нужно поддерживать в каждом новом поколении.
Вместе эти факторы означают: общество не может «выучить» урок раз и навсегда. Оно вынуждено учить его заново каждое поколение. А второй контур — не враг, а (в числе прочего) механизм, обеспечивающий непрерывность поверх смены поколений. Он хранит мета-знание в культуре, институтах, практиках — пусть и в непрозрачной форме.
Здесь необходимо предупреждение, потому что то, что вы только что прочитали, содержит ловушки. Как минимум три.
Ловушка субъекта. Прочитав о втором контуре, вы, вероятно, уже думаете: «И кто же в нём?» Вы ищете субъект — конкретных людей, организации, структуры. Это рефлекс первого контура, и он уведёт вас в конспирологию. Второй контур — это не клуб с членскими взносами. Это функция системы, которая реализуется через множество агентов, часто не знающих друг о друге и не координирующих действия. Финансист, понимающий механику рынков, и священник, понимающий функцию ритуала, — оба агенты второго контура, но они не состоят в одной организации и могут иметь противоположные цели.
Когда вы слышите «страна N не сформировала свободное общество» или «мировое сообщество бездействует», вас уже поймала ловушка субъекта. «Страна N» — не агент с волей. Это сложная система миллионов взаимодействий. Она не «решала» и не «формировала». В ней происходили процессы, определявшиеся конфигурацией взаимодействий — историей, географией, уровнем доверия, институтами.
Правильный вопрос не «кто виноват?», а «какая конфигурация взаимодействий порождает данный результат?».
Ловушка переноса. Если состояние системы эмерджентно, возникает из конфигурации взаимодействий, а не из свойств отдельных агентов, то агенты первого контура не являются носителями системы в чистом виде. Они действуют рефлекторно: корректируют стратегию на основе ожиданий, не видя общей картины. Отсюда популярная и ошибочная идея: если переместить «правильных» людей в другую среду или привезти «правильных» людей в страну, система изменится. Не изменится. Система — это не сумма агентов, а структура их взаимодействий. Те же люди в другой конфигурации ведут себя иначе; другие люди в той же конфигурации воспроизводят те же паттерны.
Но здесь есть важная асимметрия. Агент первого контура действительно «не виноват», он реагирует на ожидания, не видя механики. Мета-агент, тот, кто видит структуру, находится в другой позиции. Он понимает, как его действия влияют на систему. Понимание не освобождает от участия в системе, но делает это участие осознанным выбором, а не рефлексом. Это не моральное осуждение, а констатация: тот, кто видит механику и действует, несёт ответственность иного рода, чем тот, кто не видит.
Ловушка оценки. Прочитав о механизмах удержания системы, вы, вероятно, оцениваете это как «плохо». Это тоже рефлекс первого контура: классифицировать события как хорошие или плохие и эмоционально реагировать.
На мета-уровне оценка дисфункциональна. Врач не оценивает перелом как «плохой», он диагностирует и действует. Если бы врач переживал из-за каждого перелома, он сгорел бы за месяц. Мета-мышление требует диагностического отношения: не «это плохо», а «это закономерно при данной конфигурации, и вот что из этого следует».
Это не цинизм и не равнодушие. Врач не равнодушен к пациенту. Но он разделяет эмпатию и диагноз.
И последнее — о том, почему это важно сейчас.
Тысячелетиями второй контур держался на двух барьерах: когнитивном (способность мыслить на мета-уровне) и инструментальном (доступ к средствам влияния и сети мета-агентов). Когнитивный барьер отсеивал большинство. Инструментальный — тех, кто прошёл когнитивный, но не родился в «правильном» кругу.
Сейчас оба барьера размываются. Инструменты мета-анализа, теория игр, системное , поведенческая экономика, стали доступны через образование и интернет.[6] Искусственный интеллект создаёт возможность усиления мета-мышления: один человек с доступом к LLM может проводить анализ, который раньше требовал исследовательской группы.
Но одновременно происходит нечто тревожное. Единое информационное пространство, при всех его недостатках обеспечивавшее общие ожидания, разрушено. Информационные пузыри формируют разные реальности для разных групп. Алгоритмы, оптимизированные на вовлечённость, систематически усиливают негатив, формируя ожидание несправедливости, которое ведёт к деградации уровня взаимодействия. И всё это происходит автоматически, без злого умысла, через коммерческую оптимизацию.
Мы находимся в точке бифуркации. Старый механизм формирования общих ожиданий сломан. Новый ещё не возник. Барьер между первым и вторым контуром проницаем как никогда. Но и инструменты формирования ожиданий мощнее, чем когда-либо.
Чем закончится эта бифуркация — неизвестно. Но одно можно сказать: инструменты мета-мышления становятся общедоступными. Барьер, который тысячелетиями определял структуру второго контура, размывается. Что из этого последует — открытый вопрос.
Но если вы дочитали до этого места и поняли написанное — вы уже не совсем там, где были, когда начинали читать.
[1] Механизм формирования норм через авторитеты подробно описан в теории социального научения (Бандура, 1977) и институциональной теории (Норт, 1990). В нашей модели авторитет — не причина нормы, а механизм её закрепления и масштабирования.
[2] Понятие «наблюдателя второго порядка» разработано Никласом Луманом (Soziale Systeme, 1984): социальные системы неизбежно порождают уровни наблюдения наблюдения. Наш «второй контур» отличается тем, что мы описываем конкретный слой агентов, обладающих стратегическим преимуществом за счёт мета-понимания, и показываем, что первый контур активно сопротивляется этому мета-уровню. Иерархия уровней обучения, предложенная Грегори Бейтсоном (Steps to an Ecology of Mind, 1972), предвосхищает структуру наших контуров: бейтсоновское Обучение-III, изменение самой системы категорий, соответствует переходу на мета-уровень.
[3] Неизбежность формирования управляющего слоя в сложных организациях описана Робертом Михельсом как «железный закон олигархии» (1911). Мы расширяем эту идею от организаций до социальных систем в целом и предлагаем иную интерпретацию: второй контур — не патология демократии, а эмерджентная функция сложной системы.
[4] То, что мы описываем как защитный механизм первого контура, близко к понятию мисрекогниции (méconnaissance) у Пьера Бурдьё (Le sens pratique, 1980): социальная система функционирует именно потому, что участники не распознают её механику. Механизмы формирования «естественного» и «само собой разумеющегося» описаны также Антонио Грамши как «культурная гегемония» (Quaderni del carcere, 1929–1935). Ключевое различие: у Грамши гегемония — проект доминирующего класса; в нашей модели те же механизмы возникают эмерджентно, без координирующего субъекта. Идея о том, что язык и понятийные рамки определяют пространство мыслимого, развита Мишелем Фуко в концепции «власти-знания» (Surveiller et punir, 1975).
[5] Параллель с дискуссией между утилитаризмом (Бентам, Милль) и деонтологической этикой (Кант) здесь не случайна. Категорический императив — «поступай так, чтобы максима твоего поступка могла стать всеобщим законом» — это по сути абсолютная норма первого контура. Утилитаризм — «поступай так, чтобы максимизировать общее благо» — это уже мета-уровневый расчёт. Вековой спор между ними отражает структурное напряжение между контурами.
[6] Иерархия «точек рычага» в сложных системах (Донелла Медоуз, 1999) помогает понять разницу контуров: первый оперирует параметрами и правилами; второй — парадигмами и способностью менять парадигмы. Медоуз показала, что высшие точки рычага наиболее эффективны, но и наиболее сопротивляются вмешательству.
[7] «Двойной племянник» — не описка. Мать Бернейса, Анна, была родной сестрой Зигмунда Фрейда, а его отец, Эли Бернейс, — родным братом жены Фрейда, Марты Бернейс. Таким образом, Эдвард приходился Фрейду племянником по двум линиям одновременно. Этот факт, вероятно, объясняет, почему именно Бернейс стал тем, кто перенёс фрейдовские идеи о бессознательном в практику управления массовым поведением.
Plato, Republic, Book III, 414b–415d.
Machiavelli, N. (1532). Il Principe. Включён в Index Librorum Prohibitorum, 1559.
Bernays, E. (1928). Propaganda. New York: Horace Liveright.
Luhmann, N. (1984). Soziale Systeme. Frankfurt: Suhrkamp.
Bourdieu, P. (1980). Le sens pratique. Paris: Minuit.
Michels, R. (1911). Zur Soziologie des Parteiwesens in der modernen Demokratie.
North, D. (1990). Institutions, Institutional Change and Economic Performance. Cambridge University Press.
Bateson, G. (1972). Steps to an Ecology of Mind. Chicago: University of Chicago Press.
Gramsci, A. (1929–1935). Quaderni del carcere.
Foucault, M. (1975). Surveiller et punir. Paris: Gallimard.
Meadows, D. (1999). Leverage Points: Places to Intervene in a System.
Данная работа продолжает развитие концепции уровней социального взаимодействия, изложенной в статье «Макиавелли мёртв, но не по тем причинам, о которых вы думаете» [1].
Автор: Wagok
Источник [3]
Сайт-источник PVSM.RU: https://www.pvsm.ru
Путь до страницы источника: https://www.pvsm.ru/filosofiya/443735
Ссылки в тексте:
[1] предыдущей работе: https://habr.com/ru/articles/989750/
[2] мышления: http://www.braintools.ru
[3] Источник: https://habr.com/ru/articles/991994/?utm_campaign=991994&utm_source=habrahabr&utm_medium=rss
Нажмите здесь для печати.