Почему Россия тратит на науку как Китай, а результат хуже Бразилии?

Дисклеймер: статья не про политику, а про системные ошибки управления инновациями, которые тянутся из прошлого века. Если вы менеджер, инженер или просто болеете за то, чтобы наши разработки не умирали на стадии «идея» — читайте дальше. Будет больно, но познавательно.

​1. Введение: деньги есть, результата нет

Российская Федерация тратит на науку около 1,88 трлн рублей в год (2024). По доле государственных расходов на НИОКР в ВВП мы сопоставимы с Китаем. Казалось бы, живи и радуйся.

Но Глобальный инновационный индекс 2025 (WIPO) расставляет всё по местам:

• Китай — 12-е место

• США — 3-е

• Япония — 13-е

• Россия — 60-е

Да, вы не ослышались. 60-е. Где‑то между Панамой и Бахрейном.

Разрыв между затратами и результатами колоссальный. Почему так вышло? Ответ структурируется на следующие уровни:

1. Управленческая культура в бизнесе требует гарантий там, где их быть не может.

2. Государство пытается закидать проблему деньгами, но проблема деньгами не закидывается.

3. Способ проверки гос. денег приводит к тому, что мы регистрируем в реестре отечественного ПО OpenSource.

2. Фундаменталка есть, продукта нет

У нас действительно есть сильные научные школы и инженерные кадры. Но две беды:

• Отсутствие привычки работать с рисками: «Вы нам дайте гарантию, что получится, и тогда мы вложимся».

• Менеджмент считает, что инженер должен «делать план таски», а не читать статьи.

2.1 Читают ли инженеры научные статьи?

Для сравнения:

• Международный опрос 2024 года (Elsevier/LinkedIn): 46,9% западных инженеров тратят на чтение литературы более 10 часов в неделю [13].

А в России? Системных исследований нет, но косвенные данные говорят о том, что:

• У инженеров в компаниях нет доступа к Web of Science, Scopus, IEEE Xplore.

• Чтение статей считается не рабочей задачей, а «саморазвитием в свободное время».

• Задайте себе вопрос: когда в последний раз в вашем канбане была таска «разобрать статью»? То‑то.

2.2 Проклятие гарантий

Жолио-Кюри говорил: «Чем дальше эксперимент от теории — тем ближе он к Нобелевской премии». Но в России управленческая логика требует: «Вы нам скажите точно, сколько будет стоить и что окупится за 24 месяца. И дайте гарантию, что всё получится».

Гарантировать что-то можно только тогда, когда другой это уже сделал. А это значит — ты всегда догоняющий. И даже не второй, не десятый, а судя по рейтингам настоящего момента – шестидесятый.

​3. Культура гарантий — наследие «сталинского эффективного управления»

Вот тут мы подходим к вопросу: когда же это началось и откуда есть пошло? Почему российский менеджмент так одержим стопроцентной предсказуемостью? Почему он не может работать с вероятностями?

Ответ даёт О.Б. Шейнин в своей работе «Статистика и идеология в СССР». Кратко перескажу главное.

​3.1 Случайность — враг народа (буквально)

В СССР господствовала уверенность: в плановом обществе случайности нет места. Уже в 1930-х годах статистик М. Смит заявляла, что теория вероятностей «неспособна описывать массовые общественные процессы, поскольку исходит из понятия равновероятности, которой в плановом обществе не существует».

Апофеозом стал Т.Д. Лысенко на сессии ВАСХНИЛ 1948 года: «Наука — враг случайностей». Физика и химия, мол, освободились от случайностей, поэтому они точные науки. Генетика же — лженаука, потому что использует вероятности.

Цитата по Шейнину: «Не будучи в состоянии вскрыть закономерности живой природы, морганисты вынуждены прибегать к теории вероятности...»

Р.А. Фишер, крупнейший статистик XX века, позже напишет: «под воздействием его выпадов многие русские генетики, включая наиболее заслуженных, были убиты». И добавит про Лысенко: «Награда, за которую он так жадно хватается — это власть, чтобы запугивать и убивать».

​3.2 Статистика как служанка идеологии

Шейнин показывает, что статистика в СССР была подчинена марксистско-ленинской идеологии. Она должна была не изучать реальность, а «количественно описывать предустановленные марксистские положения». Любое исследование, результат которого не соответствовал партийным установкам, отвергалось.

Пример из 1930-х: А.Я. Боярский раскритиковал не сам метод дифференциального уравнения, предложенный «врагом народа» Базаровым, а его выводы, которые «подготавливали капиталистическую реставрацию». Никакой проверки модели — только идеологический ярлык.

​3.3 Перепись 1937 года: управление «на глазок»

Классический эпизод. Перепись населения должна была показать 170–172 млн человек. Но насчитали 162 млн. Результат? Перепись объявили «вредительской», ЦСУ разгромили, статистиков репрессировали.

Шейнин цитирует: «программу переписи и метод ее проведения разрабатывали в ЦК партии и наиболее важные решения принимал Сталин, статистики же едва успели проинструктировать счетчиков».

То есть решение принимается наверху без опоры на данные, а когда реальность не совпадает — виноваты «вредители». Эта модель стала архетипом советского управления.

​3.4 Отмена статистических норм

В 1935 году ЦК ВКП(б) постановил, что статистические нормы выработки «тормозят технический прогресс». Стахановцы перекрывали нормы в разы — значит, нормы плохие. Шейнин прямо пишет: «Отказ от статистически обоснованных норм означал, что вообще понятие средней выработки теряло смысл, — и так оно и было заявлено».

И добавляет: «Это и подобные высказывания фактически обосновывали волюнтаризм в планировании». Менеджмент привык отменять объективные законы своим решением. А потом требует от инженеров гарантий там, где их быть не может.

​3.5 Позднесоветские традиции

Тем не менее нормами управления в массовом сознании нашей бюрократии являются порядки не сталинского времени, а позднесоветские, “эпохи развитого социализма”.

После смерти Сталина идеологический пресс немного ослабили. Лысенко лишился власти, теорию вероятностей перестали публично шельмовать, а математическую статистику допустили обратно в вузы — как сугубо формальную дисциплину. Но ключевое изменение так и не произошло: математическая статистика окончательно отпочковалась от отраслевой (экономической, сельскохозяйственной, демографической). Первая ушла в «чистую» математику и доказательства теорем, вторая осталась ручным инструментом ведомственного учёта и отчётности. Никакого синтеза не случилось. Эконометрика в СССР так и не стала мейнстримом (см. раздел 4), а вероятностное мышление ^[1] не проникло в практику управления. И это расслоение продолжается до сих пор: статистикой у нас занимаются либо математики, которые не знают экономики, либо экономисты, которые боятся формул.

​3.6 Как это бьёт по инновациям сегодня

Весь этот исторический экскурс нужен не для ностальгии (ммм.. дивный ГУЛаг – так все скучают, хоть косплей устраивай. А, ну хотя да.), а для понимания: российский менеджмент не умеет работать с неопределённостью – этому противоречит весь их управленческий опыт, что им за эту «случайность» отвечать как за вредительство.

• Требование гарантий убивает венчур.

• Отсутствие венчура убивает переход от TRL 3 (идея доказана) к TRL 4–7 (прототип, демонстрация, пилот).

• В результате страна застревает в фазе «публикаций» и никогда не доходит до «продуктов».

Пока инженер боится сказать «я не знаю, получится ли, но давайте попробуем» — у него либо выбор соврать, что «всё точно получится», а потом в 80% риском ничего не получается и ему придется отвечать, либо заниматься «импортозамещением», «реверсивной инженерией» и «нашим ответом» на вопрос, которого не задавали.

​4. Деньги пахнут… государством?

Сравним цифры (2023–2024, по ППС и номиналу):

Обратите внимание: Испания тратит почти на треть меньше России по ППС, но её рейтинг — 28-е место. Италия (~32 млрд ППС) — 26-е место. Бразилия тратит столько же, сколько мы, и занимает 50-е место, что всё равно выше нашего.

Вывод простой: дело не в объёме денег. Дело в том, кто их даёт и как они конвертируются в продукты.

Исследование Добровольской с соавт. (2023) на данных 2011–2020 годов показало [7]:

• Рост доли частного финансирования НИОКР на 1% → рост GII на 0,25% (p < 0,01).

• Рост доли государственного финансирования НИОКР на 1% → снижение GII на 0,89% (p < 0,05).

Государство хорошо умеет финансировать фундаментальную науку и публикации. А бизнес — коммерчески жизнеспособные разработки. Когда государство занимает 65% — получаем 60-е место в инновациях.

​5. Суверенный OpenSource

Еще одним замечательным аспектом является процедура регистрации ПО как литературного произведения (и отсталость нашего законодательства на 20 лет – последняя редакция прав на РИДы – 2006 год, тогда ещё GitHub не было, он только в 2008 появился). В результате того, что основным (65% финансирования) инвестором оказывается государство с присущим им бюрократизмом проверки, а также у нас есть культ «суверенного ПО», на деле система стимулов встроена так, что стимулируют неоригинальные постановки вопроса, потому что они оказываются в отличной ситуации: «что же вы от нас-то требуете – никто в мире ещё этого не добился!» А как только кто-то добивается – сразу же стаскивается исследование и: «Смотрите! Мы не отстаём!» Беспроигрышная позиция. Зачем делать домашку самому, если ее можно списать у того ботана? Интересный, конечно, суверенитет.

​6. Сравнительный анализ: кого мы догоняем?

При всём пафосе «догнать и перегнать Америку» мы стремительно движемся к тому, чтобы догонять Бразилию и Саудовскую Аравию.

​7. Что делать? (коротко и без гарантий)

1. Принять, что инновации — это риск. И что глупо переживать, что «вдруг что‑то не получится» — это будет не вдруг, а обязательно. Обязательно что‑то не получится и с этим надо смириться. Должно получать не всё, а хоть что‑то, иначе вы занимаетесь не инновациями, а профанациями.

   Задайтесь вопросом «сделают ли эту задачу без нас?» и «можем ли мы действительно решить эту задачу первыми?» если сделают и если мы точно не можем ее сделать хотя бы в первой десятке, так в чем же тогда наше ценностное предложение? Как говорится, «можно, а зачем?» Это ценностное предложение уже будет на рынке, а десять игроков в мире благополучно попилят этот рынок без нас.

Вопрос по большому счёту такой: верите ли вы вообще в то, что говорите? Потому что если верите — «суверенными» бывают только те технологии, которые у вас хотят купить, а значит их можно, а если они еще и гражданские, их нужно экспортировать, и как источник укрепления позиции, и как инструмент мягкой силы, и как что‑то там еще гуманитарное. Но они получатся только «без гарантии».